Наталия Владимировна Сотникова, заведующий
Волотовским филиалом МБУ «Лебедянская ЦБС»
Литературный язык Евгения Замятина - всегда замятинский, но в то же время всегда разный. В этом его особенность и богатство, как писателя. С самого начала язык прозы Замятина удивляет. И нет сомнения, что он имеет очевидное своеобразие, касающееся оригинальности сочетания слов, неординарности метафор, точных сравнений. Для него язык есть форма выражения, и эта форма определяет и уточняет содержание.
Если Замятин пишет о мужиках, деревне, то пишет мужицким языком. Эту уникальность замятинского языка мы находим с первых строчек самого близкого и понятного нам произведения «Уездное». Его отличает, по словам самого же Замятина, «пользование народными местными говорами», «пользование музыкой слова», «показывание, а не рассказывание».
Эта неповторимость во всем, начиная прямо с имени своего героя - Барыбы. Уже при его описании автор использует провинциализмы, диалектизмы.
«Громоздкий, дикий, громыхающий». «Зверюга. Под тяжелую руку попадешь - в землю вобьет…». А деревенский философ Тимоша - «общипанный, как осенний воробейник, ветром мотает, а хорохорится, туда же». Или вот Чеботариха - дается в сравнении с тестом. «Вся расползется, как тесто», «осядет, притихнет», «затряслась, словно опара, взбухшая до самых краев, держи». И еще Моргунов - в создании этого образа чувствуется полный набор отборных русских слов, находящихся за пределами литературного языка. Моргунов — это даже не фамилия, а прозвище. Дразнили его так, по-уличному звали. «Глазищи огромные, чернищие, бессовестные... И моргал он ими постоянно: морг, морг. Моргунов и есть». А еще совсем народные, искаженные местным говором: «Барыба ходит рындиком, бландохрыстом (У Даля «брандахлыст», т.е. здоровяк, любитель много выпить и пить все подряд).
Для языка писателя характерны необычные сложения слов, где один компонент слова, как правило выражает оценку, причем эта оценка может усиливаться вторым компонентом. Например: о теле Барыбы «звериное - крепкое», о походке «шел тоскливо-покорно», о Евсее «стеклянноглазый», о Чеботарихе — говорит «поёт сладко-жалобно». Если Замятин пишет о мелких городских буржуях, он пишет языком канцелярского писаря или бакалейщика. Если он пишет об иностранцах («Отравители», «Ловец человеков»), то пользуется свойствами и недостатками переводного стиля, его фонетики, его конструкции - в качестве руководящей мелодии повествования.
А если Замятин пишет о полете на Луну, он пишет языком ученого-астронома, инженера, или - языком математических формул. Но наиболее любопытным является то, что эту форму языка Замятин обернул именно против «железной логики» точных наук. Он утверждал, что человеческую жизнь нельзя перестраивать по программам и чертежам, как трансатлантический пароход, потому что в человеке, кроме его материальных и физических свойств и потребностей, имеется еще и иррациональное начало, не поддающееся ни точному учету и точной дозировке, и рано или поздно все схемы и чертежи будут взорваны, что история человечества доказывала не раз.
Язык Замятина не лишен лиризма. Лиризм у него особый. Тонкий. Женственный. Ему так хорошо, интимно и нежно удаются женские образы. Лиризм Замятина всегда в мелочах, в еле уловимом, как какая-нибудь паутинка, которую он называет Богородицына пряжа, или в словах Маруси «об одной самой последней секундочке жизни, тонкой, как паутинка. Самая последняя, вот оборвется сейчас, и все будет тихо», а вот незначительный намек «о дремлющей на снежном дереве птице, синем вечере» (повесть «На куличках»). О его лиризме можно сказать «не значащий», но запоминается. И тут в сатирике просыпается романтик, обличитель становится мечтательным поэтом.
Во всех случаях язык Замятина, порывающий с русской литературной традицией, остается очень образным и, вместе с тем сдержанным, проверенным в каждом выражении.
И несколько слов о прозе Замятина 20-х годов. Роман «Мы». Это трудная проза. Очень талантливая, но трудная. Язык настоящей литературы всегда труден, он даже затруднен. И нет ничего плохого в том, что рассказы читаются так. Именно так они и должны читаться. Трудная жизнь большого писателя. Трудная не потому, что он пишет не легко, а потому, что он видит мир по-своему и не может, если он большой писатель, увидеть его иначе.